Ворон · Рождение
Помню, как однажды по радио услышал интервью одного знаменитого певца. Национальность и имя, я думаю, мы опустим. Да и в любом случае, это не столь важно. Если честно, песни я его не слушал, да и знал его лишь потому, что имя тогда его было постоянно на слуху. Так что слушал я то интервью в пол уха. Поэтому закончив с завтраком, я неспешно оделся, и уже было собирался выходить из дома, соответственно, перед этим я потянулся за радио, чтобы выключить его. Но от того певца неожиданно прозвучали слова, которые заставили таки меня сесть обратно за стол и дослушать. А прозвучало там следующее: “Любая жизнь бесценна. И именно поэтому нужно уметь ценить и беречь ее. Нужно ценить то, что имеешь. Необходимо быть благодарными за возможность и право жить, ведь пока ты жив, остальное можно решить и исправить”. А через три недели после этого интервью этот же певец насмерть забивает двух девушек визажисток, в своей гримерке, как выяснилось позже, за отказ на предоставление ему интимных услуг. Но самое смешное это то, что он был известен как основатель благотворительного фонда по борьбе с насилием над женщинами и детьми. Что сказать, в этом все люди. И знаете, я довольно часто слышу подобных “праведников”, говорящих про ценности жизни, а за спиной давно творящих всякое дерьмо. Ваши слова и действия порой настолько разняться, что никогда не знаешь, что от вас ожидать. А это по-настоящему жутко. Вы же, в противовес вашим же словам, словно на каком-нибудь кастинге отбираете и решаете, кто вписывается в рамки вашего “общества”, а кто нет. И тех, кто не прошел ваш отбор, вы просто предпочитаете стереть. Так для чего тогда нужны были те красивые слова, про равенства жизни? Мы не понимаем. Зачем обнадеживать кого-то подобными речами, в то же время как вы готовите вонзить нож в спину? Как это было, например, с нами? Хотя, может быть, это и правда весело рушить чужие надежды. Ведь не попробовав никогда не узнаешь, не правда ли? Но попробуйте посмотреть на мир под другим углом, и вы будете потрясены увиденным. Обратная сторона медали. Люди боятся этого и именно поэтому, на многое просто предпочитают не обращать внимания, ведь так удобней. Удобней просто закрыть глаза на происходящее, видя перед собой лишь желаемое, нежели попробовать посмотреть на всё здраво. Посмотреть, что же вы наделали. До чего вы довели этот мир, эту планету, общество, и в первую очередь самих себя. Ворон.
Англия. Лондон. Ист-Энд1. Мокро, холодно, сыро. Воздух, с каждым вздохом которого сдавливало лёгкие. Грязь и пыль. Всюду разбросанные мусор и фекалии. Обшарпанные, разваливающиеся дома. Улицы, усеянные трупами животных. Воровство, убийства, алкоголизм, нищета, голод, дифтерия, корь, холера. Это и есть Ист-Энд. Тот, кто ни разу не бывал там, никогда не сможет даже представить себе реальной картины происходящего. Такое трудно описать словами, и не от того, что я не в силах подобрать их, а от того, что об этом больно вспоминать. Я никогда не смогу забыть годы, что провёл там. Но на вопрос, было ли тяжело, я не смогу ответить ни “нет”, ни “да”. Знаете, думая об этом сейчас, я бы скорее назвал это даже поучительным. Около 20% детей там погибали уже в течение первого года жизни. Каждый день, просыпаясь, родители знали, что на утро их чадо может и не проснуться, а каждый новый день может стать для него последним. Неизвестность – вот постоянный спутник жизни в тех местах. Это то, что неустанно следовало за всеми, кто жил там, чего страшился каждый, в тех местах, от чего нельзя было скрыться. Знаете, трущобы – это воистину страшное место, но именно здесь началась моя история.
«Culicidae», в переводе с латыни означает комар. Жизнь здесь была лишь вопросом выживания и длилась она, как правило, не долго. Как самка комара в среднем проживает около 42-56 дней, так и люди здесь проживали около 40-43 лет2. Жизнь там была смешна и никчёмна, впрочем, как и местные обитатели. Да, думаю, что это название хорошо описывало как здешнюю жизнь, так и людей. Все они уже давно забыли о таких вещах как справедливость, честь, благородство, гордость. Для них это давным-давно потеряло свою ценность. Ведь на это не прокормишь семью и не добудешь денег. Каждый здесь зарабатывал, так как мог. Ведь даже в лачугах плата за аренду была столь высокой, что когда местные были не в состоянии найти работу, они быстро оказывались в должниках, после чего их выбрасывали на улицу. Многие семьи, а это треть домохозяек, не имели отцов-кормильцев, в результате женщинам приходилось выходить на работу, оставляя своих шестилетних-восьмилетних детей приглядывать за младшими. А пока родители были на работе, дети добывали себе пропитание. Старшие ребята выполняли мелкие поручения, скудно оплачиваемые, изматывающие, особенно для недоедающих детей, но, тем не менее, это помогало купить немного чёрствого хлеба. Но, а чтобы прокормить младших братьев и сестёр старшим приходилось обходиться без еды. Немытые, в лохмотьях, босые, с уставшими и измученными лицами, дети там просто пытались выжить, всеми силами хватаясь за любую соломинку. Вся их жизнь состояла из тяжёлого труда и пустого желудка. Люди там жили вдесятером в одной комнате, не имея доступа даже к чистой воде пригодной для питья и стирки. Но самым ироничным во всей этой ситуации является то, что всего в двух шагах от доков, через которые идёт торговля и сопутствующие ей богатства, дети умирают от голода и болезней. Жизнь там была полной противоположностью жизни в Вест-Энде3.
Утро Амелии4 всегда проходило второпях. Работа здесь начиналась с первыми лучами солнца, поэтому вставать ей приходилось спозаранку. Но моя мать была той ещё соней, так что по утрам у нас был полный бедлам. Отец же был человеком не самым терпеливым. Проснувшись, на столе должен был быть свежеприготовленный завтрак, и зачастую его не волновало то, что готовить то его и не из чего было, и висеть выстиранный костюм, хотя воды, как правило, не хватало и для питья. В такие моменты он, будто бы и вовсе позабыв, что в нашей лачуге и стола то не было, что уж там про остальное говорить, мог долго ворчать, ведя при этом светские беседы про погоду и политику. А потом, словно его водой окатило, он вздрагивал, снова горбил спину и говорил лишь тихое: “Ну да”. После этого он всегда надолго замолкал и лишь тихо вздыхал. Сначала нас это сильно удивляло, но со временем мы привыкли к его странностям. А его костюм это просто отдельная тема для обсуждения. По-моему, конечно, костюмом это назвать было сложно. Где-то ткань уже давно проела моль, местами прохудившийся, сто раз, перешитый и с запахом старой гнили, который было уже никак не отстирать, он надевал его на работу каждый божий день, уверенный в том, что в нём он выглядит на все сто. Не знаю, то ли мать просто не хотела его расстраивать и молчала о его комичном виде, то ли она действительно считала, что в нём он просто неотразим. Хотя, скорее первое, чем второе. Работа здесь кипела все 24 часа. Как только одни заканчивали смену, другие её только принимали. Бордели, различного рода магазинчики, работающие только после полуночи. В них можно было найти всё, что легальным путём приобрести было просто невозможно. Как правило, самым популярным товаром был алкоголь. Некоторые люди в трущобах скупали его чуть ли не целыми бочками. Ну, или как сказал один местный парнишка: “Пьянство здесь это скорее правило, чем исключение”. У всех был свой способ забыться. У кого-то это алкоголь, у кого-то травка, а кто-то был завсегдатаем борделей. В любом случае, люди здесь были готовы на всё, чтобы хоть на минуты забыть обо всём и немного расслабиться. Мама же работала официанткой в одном баре с незамысловатым названием “Beer”. Мерзкое местечко, даже по местным меркам. А всё из-за того, что туда любила наведываться местная “Элита”. В конце концов, даже в таком месте как наше существовала своя иерархия. “Элите” не нужно было волноваться о поисках пропитания, об уплате налогов, а зимой в их домах всегда было тепло. Платой всему была информация. Они продавали правительству нужную им информацию, а те в свою очередь в долгу не оставались. За что в прочем они и получили свою кличку - стукачи.
Мама была уже на 8 месяце беременности, но то было не важно, потому что на работе появиться ты должен обязательно. Ведь потерять её было легко, а вот с поисками всегда были не малые трудности. Найти работу удавалось далеко не всем, так что это было большой удачей. Многие зарабатывали себе на жизнь воровством или жульничеством, здесь подобное было в порядке вещей. Люди были готовы на всё, когда вставал вопрос о выживании. Кем же работал отец, для меня по сей день загадка. Даже маму он держал в неведении. Каждый раз, когда она спрашивала у него, он отвечал ей лишь: «Неважно». Его заработок никогда не был стабилен. Бывали дни, когда он приходил совершенно пустой. В те дни он выглядел особенно измученным и опустошённым. Порой он пропадал сутками напролёт, а потом возвращался, как ни в чём не бывало. Мама никогда не спрашивала его, где он был, потому что знала, что ответом послужит уже столь привычное: «Неважно». Порой работы у него могло не быть неделями. Денег еле хватало, чтобы сводить концы с концами, так что им довольно часто приходилось влезать в долги. Вообще, вопрос денег всегда был одним из самых острых вопросов в Ист-Энде, поэтому всем, помимо основного места работы, приходилось подрабатывать где-то ещё. А тут ещё ребёнок на подходе. Чем его кормить? Как одевать? Но родители были уверенны, они справятся. Помню, мама часто ласково называла меня - моё чудо. Она долго не могла забеременеть, поэтому я был столь долгожданным для них ребёнком. Она любила говорить мне о том, что у меня будет лучшая жизнь, что мне не придётся здесь жить, что я обязательно выберусь отсюда. И для этого она была готова сделать всё. Неважно, даже если это будет стоить ей жизни. Но вот, прошёл месяц. До родов осталось чуть больше недели. Работать стало невыносимо, но она терпела. Ведь чем ближе были роды, тем больше они с отцом понимали, нужны деньги, и как можно больше. Всё больше и больше. Ещё и ещё. Приходилось отказывать себе практически во всём, в воде, в пище. Они влезли в немалое количество долгов. И всё только ради того, чтобы меня не постигла та же участь, что и многих местных детей. И вот настал, наверное, самый долгожданный день в жизни Амелии. Я помню, как мама рассказывала, что мои роды дались ей очень тяжело. В те дни, когда мне не сиделось на месте или когда я особо сильно проказничал, она часто напоминала мне об этом. И вот как-то раз любопытство все же взяло вверх и я влез в её шкафчик, дождавшись, когда она уйдёт на работу, и, выудив оттуда небольшую записную книжку, уселся поудобней. Я знал, что мама ведёт дневник, и если она не хочет мне что-то говорить, я всегда могу это прочитать. Конечно, было удивительно само то, что мама владела грамотой. Но насколько я знал, ее этому обучил отец. А отец... Ну, он всегда был полон сюрпризов, так что сложно даже предполагать что-то.
“В тот день я с самого утра чувствовала какую-то необъяснимую тяжесть, было такое чувство, будто в моём животе не ребёнок, а огромный кусок железа. Позже я призналась мужу, что думала, что вынашиваю огромный булыжник. И, наверное, говорила я это со столь серьёзным выражением лица, что он тогда не сдержал улыбки. Правда, особого значения я этому, конечно же, не придала. Это были мои первые роды, и я просто не знала, стоило ли волноваться или это было вполне нормальное состояние? Врачей, чтобы проверится, здесь не было, так что рассчитывать на помощь, в случаи чего, тоже не стоило. Конечно, на работу вот так я выйти не могла, но, к счастью, я смогла договориться с шефом и даже уговорить его на небольшие выходные после. Я знала, потом придётся всё отрабатывать, но мне было всё равно. В тот день мой муж остался дома, чтобы присмотреть за мной и помочь в случаи чего. С самого утра крутился вокруг меня то и дело, спрашивая: «Может, хочешь воды?”, “А может, ты голодна?», «Нет, нет, не вставай, я сам всё сделаю!» и всё в том же духе. Такой смешной был. С одной стороны, я никак не могла дождаться, когда же увижу своего малыша, но с другой меня всё никак не отпускало некое плохое предчувствие, как будто что-то обязательно должно было произойти, и это немного настораживало и, конечно же, пугало. Но, должно быть, я просто переволновалась. Ведь что разумного может сказать беременная женщина, лучшей собеседницей, которой является записная книжка? Про родильный дом, определённо, не могла быть и речи. Денег на хорошую больницу у нас просто не было. Поэтому оставалось только одно, домашние роды. К счастью, я смогла уговорить двух местных женщин помочь. Они хорошо знали меня, и знали, как долго я ждала своего малыша, так что согласились почти сразу. Схватки начались ровно в полночь. Моего мужа тогда часто мучила бессонница, и эта ночь не была исключением. Он вышел из нашей лачуги, желая подышать ночным воздухом, но услышав мой крик, он незамедлительно бросился обратно. Я кричала и металась по кровати, от неожиданно пронзившей меня боли, то и дело что-то неразборчиво бормоча. Сейчас уже и сама не помню что. После того, как отошли вводы и начались схватки, они должны были постепенно усиливаться, и с каждым разом интервал между ними должен был всё сокращаться, часто женщины могли ещё долго так промучиться, прежде чем родить, но у меня всё было не так. После того как отошли вводы, меня пронзила резкая волна боли и я не переставая кричала. Я плакала, умоляла прекратить всё это, я не понимала, что со мной происходит. Но, слава Богу, мой муж тогда был рядом. Он, быстро сбегав за теми женщинами, приготовил всё необходимое. Но боль всё никак не утихала, а я к тому времени уже почти сорвала голос и всё что могла, это лишь тихо хрипеть. Стараясь больше не терять ни секунды они, выставив его из лачуги, принялись за дело. Прошло чуть больше трех часов и эта непрекращающаяся волна боли не затихала ни на секунду, а только усиливалась. Стало ясно, что обычными схватками назвать это было нельзя. Я беспокоилась, что с моим ребёнком могло что-то случиться. Женщины, принимающие у меня роды, оказались в очень затруднительном положении. Роды проходили куда тяжелее, чем они предполагали и поэтому они просто уже не знали, что же им делать. Меня будто разрывало на части. Было тяжело и мучительно больно, как будто что-то сродни булыжнику находилось внутри меня и никак не хотело выходить. Что-то явно пошло не так, и они не знали что, ведь изначально ничего не предвещало беды. Женщины были напуганы, и их можно было понять. Еще больше мы испугались после того, как малыш начал ритмично бить ножками и на животе то и дело проскальзывали четкие очертания маленьких ножек, иногда можно было заметить маленькие ладошки. Толчки были такой силы, что, казалось, сейчас мне пробьет живот. А каждый толчок ладошкой жег изнутри, будто бы меня драли изнутри…когтями? Это все больше напоминало изгнание дьявола, а не роды. Я кричала, подскакивая на кровати, от резких толчков изнутри, а женщины кружили вокруг меня и что-то бормотали себе под нос. После я три раза теряла сознание. Казалось, что уже всё потерянно, как для меня, так и для моего ребёнка. Но, к счастью, всё обошлось, и прошло ещё около получаса, и я родила. А пока одна занималась только что родившей мной, вторая моим малышом. Но вдруг она внезапно закричала.
— Что это? - испугано, воскликнула вторая. - Это не ребёнок, это, это...
Смотри, смотри! – закричала она первой. И тут в лачугу вбегает мой муж. Он быстро растолкал их в стороны и рванул ко мне. Я была ужасно бледна, и никого и ничего не замечала вокруг, лишь беспрерывно твердила: «Ребёнок, ребёнок, ребёнок...». Естественно, он был напуган и после сразу подскочил к малышу. Увиденное повергло его в шок. Невозмутимый, совершенно спокойный. Он смотрел на него столь внимательно, столь... отрешённо? Было такое чувство, будто смотришь в глаза не новорождённому младенцу, а взрослому, уже многое поведавшему на своём пути, человеку. Но что же пугало больше, его взгляд или внешность? Я к тому времени уже немного отошла и мне помогли присесть. Я наблюдала за всем этим и не могла поверить в увиденное. Кого же я родила, всё спрашивала я себя. Кто это? Очень маленький, наверное, раза в два меньше малышей, что мне доводилось видеть, худой, с выпирающими косточками, с заостренными на руках ногтями, будто когти. Кожа, светлая, как снег, и эти глаза и волосы, черные как смоль. Человека со столь прекрасной, но одновременно столь пугающей внешностью я никогда не видела. Он притягивал и отталкивал одновременно. Если честно, нас он напоминал лишь отдалённо, какими-то чертами лица, не более. А мой муж в тот момент, стоявший посреди комнаты с ребёнком на руках, подошел ко мне чуть ближе, и лишь тихо прошептал: «Что это?».
Громко захлопнув записную книжку, я пытался перевести дыхание. Мне больше не хотелось читать дальше. Испугались меня? Это? Всё это так неприятно щемило сердце. Зажав в руках записную книжку, я так и застыл с ней в руках не в силах вымолвить и слова. Мне было больно осознавать, что меня может ненавидеть собственная мать. Было тяжело думать, что я мог быть ей противен. И тогда я впервые задался вопросом: “Неужели я действительно так отвратителен?” Но я сумел быстро взять себя в руки, не дав страху распространиться дальше. Это же дела давно минувших дней, конечно, она была удивлена! Да и сейчас ведь всё хорошо! Я успокаивал себя как мог. Да, я маловат и низковат ростом, да несколько бледен и худ. Но разве в трущобах кто выглядел иначе? По крайней мере, я так тогда считал. До определенного возраста, пока не стал стремительно меняться. Но взяв себя в руки, я снова раскрыл дневник мамы, желая все же дочитать.
“ - Что с ним? Он вообще живой? – спросил мой муж у тех женщин.
— Да, но он не плачет, как должен нормальный младенец, всё это время он оставался совершенно спокоен, а во время родов было такое чувство, будто он, как бы это правильно выразиться,… противился нам? Своими маленькими ручками и ножками он отталкивал нас, словно и вовсе не хотел ... рождаться. Знаю, всё это сейчас звучит как бред сумасшедшего, но, прошу тебя поверь и выслушай меня! Знаешь, он, будто уже понимал, что происходит и упорно сопротивлялся нам, а потом затих. И его, простите, эта странная внешность… У него не нашлось, что ей ответить. Он всю ночь просидел около меня и ушел лишь под утро, а они, приведя малыша и меня в порядок, поспешили удалиться. На следующий день мне стало уже лучше. Всего сутки назад я была похоже на мертвеца, и когда он утром зашёл в лачугу, я действительно выглядела намного лучше. Кругов под глазами больше не было, глаза живые, игривые, как раньше, уже не такая бледная. Я лежала, держа своего малыша на руках. А он подлетел ко мне в мгновенье ока и крепко-крепко обнял, произнося:
— Не пугай меня так больше, прошу, - прошептал он.
— Извини, больше не буду. Обещаю, - сказала я, тепло, улыбаясь и обнимая его в ответ. - А, кстати, как мы назовём нашего малыша? Ты знаешь он у нас особенный, - сказала я, хихикнув. Немного отойдя от шока, он мне казался очень даже ничего, настоящий красавчик! И поэтому вчерашнее моё поведение казалось мне очень нелепым.
— Это уж точно, особенный, - мой муж не разделял моего веселья. Он был человеком глубоко верующим и думал, что это наказанье божье, что наш малыш это дитя дьявола, но он отойдёт, по крайне мере, я надеялась на это. Да наш малыш был, мягко говоря, странноватым, но он был моим столь долгожданным и любимым малышом! Ведь как родитель может ненавидеть своего ребёнка? Как может его бросить? Мы справимся со всеми трудностями, какие бы не встали у нас на пути!
— Имя, так, подумаем, имя... Я думаю, Брайан5! Да, это должно подойти!
Тебе нравится? - восторженно спросила я его.
— Брайан говоришь. Ну, если тебе нравиться.
На улице лил дождь, а я всё сидела и никак не могла налюбоваться на своего малыша. Казалось все трудности уже позади. Вот я поправлюсь, и всё у нас будет хорошо.
Ист-Энд – восточная часть Лондона, район населения бедноты и антипод фешенебельного Вест-Энда. Проще говоря, лондонские трущобы.
В 19 веке средняя продолжительность жизни в Великобритании составляла 40 лет у мужчин и 43 года у женщин.
Вест-Энд-Западная часть Лондона, где сосредоточена театральная и концертная жизнь, музеи, правительственные учреждения, университеты и колледжи, элитная недвижимость и фешенебельные магазины.
Амелия - английское имя, означает трудолюбивая, работающая.
Брайан - английское имя, означает достойный уважения.